ЭРТЕ: воспоминания о матери и петербургском детстве

Открывая мемуары Erté, можно обнаружить волнительные воспоминания о петербургском детстве гения моды. Его живописная память с бесконечной нежностью хранила Невский, запах белых ночей и театров. Сокровенной линией ар-деко Роман Тыртов выводит женские образы юных лет, отголоски которых мы разгадаем в эскизах и на обложках культовых журналов. 

Эрте происходил из старинного дворянского рода. На фамильном гербе Тыртовых — лев, серебряная стрела и три звезды. Отец Петр Иванович был генералом флота. Мать — Наталия Михайловна Николенко, сестра генерала Российской императорской армии Николая Николенко. 

Свои мемуары мэтр эпохи посвятил своей матери. Они  были опубликованы в нью-йоркских изданиях «Вещи, которые я помню» (1975) и «Эрте. Моя Жизнь. Мое искусство» (1989).

Я появился на свет 10 ноября 1892 года в Санкт-Петербурге, в Императорском военно-морском училище, с именем Роман Тыртов. Часть моего детства прошла в стенах Кронштадта, где мой отец служил директором Морского инженерного училища. 

И все же, невзирая на солидное военное прошлое, я ненавидел все, что связано с войной и жестокостью. Еще совсем ребенком я устроил личную демонстрацию в защиту мира. Это случилось, когда одна из моих теток подарила мне набор деревянных солдатиков. Я тут же расплакался и выбросил коробку в окно. Тетушка была оскорблена, а я — сурово наказан. 

Пока другие мальчики моих лет играли в деревянных солдатиков, я был занят персонажами для воображаемых балетов, которых делал из пустых флаконов из-под духов моей матери. Названия на этих флаконах до сих пор свежи в моей памяти: «Peau d’Espagne», «Cuir de Russie», «Floramie», «Tubereuse», «Orchidee» и «Trefle Incarnat». Я наполнял их подкрашенной водой и шил костюмы из кусочков прозрачного кружева и шифона, которые мне давала Мария, портниха, которая жила в нашем доме и шила одежду для матери и сестры. Мария была превосходной швеей, чьи руки редко находились без дела и могли воссоздать парижские или венские модели из «Le Moniteur de la Mode» и других модных французских журналов, которые выписывала моя мать. 

Я часто ходил с мамой рассматривать витрины на Морской улице и Невском проспекте, где были расположены все шикарные магазины. Ламанова, самая изысканная портниха Петербурга, привозила свои модели из Парижа. Французская модистка моей матери, Альфонсина — или, может быть, Александрина? — имела свое заведение на Морской.

Мода начала 1900-х предписывала, что шляпы должны быть надеты поверх огромных помпадур, закреплённых накладными волосами. Поскольку моя мать и сестра не довольствовались тем, что соответствовало лишь последнему писку моды, они придумали — с помощью модистки — эластичное приспособление, которое натягивалось на макушку, к которой крепилась шляпа. В результате, когда они шли или дул лёгкий ветерок, их шляпы словно парили в воздухе. Вид их бережно балансирующих шляп неизменно вызывал у меня взрыв смеха. 

Когда мне было пять лет, я придумал дизайн вечернего платья для матери. Оно ей так понравилось, что она поручила Марии сшить его. Платье имело большой успех. 

Должен добавить, что моя мать была необыкновенно красива: иссиня-чёрные волосы, собранные в гладкий шиньон, контрастировали с белоснежной кожей. Я запомнил навсегда один вечер, когда был совсем маленьким: она зашла ко мне в комнату, чтобы поцеловать меня на ночь перед тем, как отправиться на бал. На ней было платье из чёрного кружева шантильи поверх розовой тафты; вокруг декольте красовался венок из живых роз. Я был совершенно очарован ароматом и красотой её образа. Возможно, именно с этого началась моя любовь ко всему, что связано с красивой одеждой и элегантностью.

До двенадцати лет у меня было счастливое детство. Вокруг меня были любящие женщины: мама, сестра Наталья, няня Евфросинья и дочь Евфросиньи, Аглая. Одним из моих самых ранних воспоминаний о Евфросиньи была красота её рук с длинными миндалевидными ногтями. Хотя она была простой крестьянкой, у неё были руки аристократки — те самые, которыми я позже любовался на полотнах Бронзини. Меня всегда завораживали красивые руки. Для меня они — неотъемлемая часть прекрасного человека. Когда я вырос на руках Евфросиньи, у меня появилась няня-англичанка. В итоге я начал говорить по-английски почти одновременно с русским. После няни-англичанки гувернантками были француженка и немка. В итоге я почти забыл свой английский из-за отсутствия практики. В отличие от гувернанток, которые приходили и уходили, Евфросинья оставалась всегда. В те времена русские слуги годами жили в одном доме, становясь вроде членов семьи. У моей бабушки Елены была Аннушка, которая начала работать в семье прислугой и оставалась с нами до конца жизни. 

Лишь в 1861 году царь Александр II окончательно отменил крепостное право. Поскольку я был самым младшим членом семьи, Аннушка была особенно предана мне. Когда пришло время идти в гимназию, которая находилась прямо через дорогу от дома бабушки, Аннушка наблюдала за мной из окна. Как только она видела, что я приближаюсь, бросалась к бабушке и объявляла: «Ваше превосходительство, Роман Петрович идет. Хотите посмотреть, как он заходит в гимназию?» 

В детстве я был огражден от политических и общественных волнений, царивших в то время в России. Впервые я осознал это в 1905 году, в тринадцать лет, после ужасного дня, когда царские войска расстреляли процессию просителей и революционная активность заставила моего отца принять решение, что семье следует спать полностью одетыми, чтобы быть готовыми к быстрому переезду. Насколько помню, чувство тревоги утихло спустя несколько дней. 

Хотя я был ближе к бабушке Елене, маме моей матери, я любил бывать в семейном доме бабушки Евгении, «Каменке», где она проводила каждое лето. Обычно она приглашала нас вместе с семьями ее дочери Зинаиды и сына Павла. Я чудесно проводил время с детьми дяди Павла, Николаем и Алей. Нашим любимым развлечением была игра с очаровательным ручным медведем. Медведь любил пиво, но всякий раз, когда ему его давали, пьянел и шатался самым нелепым образом. Также он любил детей и играл с нами очень ласково. 

По причинам, которые оставались для меня всегда загадкой, бабушки никогда друг друга не любили. Помню случай, когда они были вместе на нашей даче в Гунгербурге. Бабушка Евгения сказала бабушке Елене: «Дорогая, у тебя на лице комар», протянула руку и сильно шлепнула по щеке. Бабушка Елена тут же ответила на вызов: «Но, дорогая, у тебя на лице два комара», — отплатив соответственно. 

Бабушка Елена была самым весёлым и самым молодым членом семьи. Я называл её «бабой Лолой» и очень любил. Когда в восемнадцать лет она обручилась, врачи отговаривали её от замужества, предупреждая, что из-за слабого сердца она может умереть при первых родах. Она проигнорировала их советы, вышла замуж, родила восьмерых детей и умерла от пневмонии в возрасте ста двух лет. Она была элегантна и тщательным образом ухаживала за собой до конца дней. Её формула красоты основывалась на трёх правилах: никогда не умываться ничем, кроме дождевой воды – у неё был специальный резервуар, где она её собирала и хранила, – есть свежую морковь каждое утро и принимать пищу очень медленно. Она убедила меня в мудрости третьего правила ещё в раннем детстве, и с тех пор я ему следую. 

Бабушка Елена редко пропускала свой абонемент по вторникам на оперу в Мариинском театре, где у неё была ложа. Меня впервые взяли туда, когда мне было около семи лет. Это была опера Римского-Корсакова «Садко», и это стало одним из величайших событий моей юной жизни…

© Orloff Russian Magazine